|
Человек – передвижник // Эйнигернигер
В одном из
своих высеров я уже как-то вкратце упоминал об этом человеке,
человеке-передвижнике, ветеране беспесды ниибического труда, несправедливо не
вписанном на страницы Большой Савецкой Энциклопедии, и поэтому сегодня я
хотел бы полнее раскрыть тёмные, загадочные стороны его передвижнеческой
деятельности, ибо не поведать об этом считаю преступлением.
Говорят, что мозг Стаханова был устроен по аналогии с мозгом птицы, а именно
дятла. Отсюда и его остервенелое влечение к долблению и, соотвецтвенно, к
добыванию угля, хотя антрацит для него имел второстепенное значение. КОКС!!!
Вот к чему он стремился! Добывая кокс, он не знал устали. «Коксу, давай
коксу!» – слышалось из глубин угольных шахт, где Стаханов с двух рук хуярил
отбойными молотками породу, иногда по шестнадцать часов в сутки. Страшные
были времена, напряженные, но сейчас не об этом…
Я лежал в больнице в травматологическом отделении с переломом голеностопа.
Как-то под вечер в палату поступил новоприбывший. Новоприбывший – дедушка,
Григорий Алексеевич, 1936 года рождения, поступил на излечение с
отмороженными кистями рук. Кисти отморозил, двигая девятиэтажку. Двигал он её
усердно, но, сука, без знания дела. В 24-градусный мороз он, старый
склеротик, забыл надеть рукавицы, что, по его мнению, являецца грубейшим
нарушением техники безопасности при передвижении девятиэтажных домов в зимнее
время вручную. «Вот если б четырёхэтажную хрущевку, или пятиэтажную панельную
брежневку, – убивался он, – оно бы можно было б и без рукавиц, а тут, бля,
небоскрёб, я ж их никогда до этого не двигал». На мой вопрос – зачем ему
понадобилось двигать дом, и зачем вообще двигать дома – он ехидно отмалчивался,
но пригрозил, что если я и впредь буду выспрашивать про специфику его
деятельности, то он ночью поменяет местами травматологию с онкологией, и
проснусь я с утра не с переломом ноги, а с диагнозом «злокачественная опухоль
всего организма», а для усиления эффекта моего умопомрачения передвинет еще и
морг поближе к окнам. Такая перемена мест меня не радовала, пришлось сделать
вид, что я испугался, и отнестись к его словам якобы серьёзно. Да к тому же в
палате были только я и он.
Отнестись к его словам более серьёзно мне пришлось утром, когда в больнице
случился переполох. Со второго этажа пропало отделение реанимации, а вместе с
ней и реанимируемые. Это если как ножом вырезать кусок из середины торта.
Больница в целом осталась невредима, но на месте, где было отделение, зияла
пустота. Все процедуры в этот день были отменены. Всех ходячих и не
нуждающихся в скорейшей операции отпустили по домам. По больнице поползли
слухи о происках сепаратистав в преддверии президентских выборов. Врачи и
медсёстры зашкерились в кабинетах. В коридорах появились люди в черном.
Зияющую пустоту в стене закрыли наспех сшитыми вместе обоссаными матрацами…
Дедушка мирно спал в палате на соседней кровати, и поэтому обратицца к
кому-либо с обсуждением этого вопроса, не посоветовавшись с ним, честно
говоря, было страшно. В памяти всплыли вчерашние угрозы об онкологии.
Пришлось, набравшись терпения, ждать его пробуждения. Его, как и меня, домой
не выгнали, да и вообще о нас забыли. С самого утра в нашу палату не
заглянула ни одна живая душа. Проснулся дедушка ближе к вечеру.
– Это ваша работа? – боясь обратиться к нему на «ты», спросил я.
– Какая работа? – смотря на свои кисти, ответил он вопросом на вопрос. Врать
он явно не умел.
– Где реанимация? – я старался своему голосу придать больше уверенности.
– Поверил, значит, мне? Эт правильно, – расплывшись в улыбке, дед показал
черные, как уголь, зубы.– Не люблю, когда не верят.
Далее передвижник помрачнел, полез в тумбочку, достал из неё старую
замусоленную фотографию и показал мне. С фотографии на меня смотрел глубокий
старик в смирительной рубашке. «Здесь он за неделю до смерти», – пояснил он.
Как оказалось, это был его отец, закончивший свои дни в психиатрической
лечебнице. Отец, по словам деда, был героем социалистического труда, уважаемым
человеком, и то, что он закончил жизнь в психушке, во всём виноваты врачи. А
реанимационное отделение – это не первая его месть медицинскому
здравоохранению, на его счету более двадцати передвинутых в неизвестность
психиатрических диспансеров, шесть лечебно-трудовых профилакториев, и если бы
не его отмороженные кисти, то не только реанимация сегодня ночью, а вообще
вся больница была бы передвинута. На мой вопрос, как он это делает,
передвижник отвернулся к стенке, укрылся с головой одеялом, сказал, что утро
вечера мудренее, и захрапел…
Уснуть у меня быстро не получилось. Где-то до часу ночи я лежал и тупо
смотрел в потолок. Выпитый феназепам абсолютно не действовал, пришлось
прибегнуть к ампуле промедола, купленной мной за некую сумму у врача-анестезиолога.
Укол сделал внутримышечно в бедро, и уже через полчаса забылся липким
наркотическим бредом.
Утро выдалось шумным. Деда не оказалось на месте. Из шума я понял, что
пропало терапевтическое отделение со всеми не выписанными больными. Пропал
еще грузовой лифт из шахты и будка охранника при въезде на территорию
больницы. Продрав глаза, на тумбочке я обнаружил записку следующего
содержания: «Уважаемый Александр, если тебе не надоело жить, то лучше молчи.
Если скажешь про меня хоть слово, я тебя передвину на кладбище», и подпись:
«Григорий Алексеевич», и еще P.S: «после прочтения сжечь». Доходчиво, сука,
ничо не скажешь...
Записку я жечь не стал, во избежание неприятностей я её съел. Запил
газированной водой, чтоб наверняка, и заел твердокапченой колбасой. Как
только я устранил улику, в палату зашёл заведущий травматологическим
отделением, бледный, как Ленин, Ульянов Владимир Ильич (беспесды настоящее
имя ).
– Так, Обломов, если не ошибаюсь? – обратился он ко мне.
– Не ошибаетесь. Я это, – ответил я ему, стараясь не смотреть в глаза.
– Так, сегодня домой, даже не сегодня, а сейчас! У нас коллапс, ЧП, я ясно
выражаюсь? – произнёс он.
– Ясно – куда еще ясней.
– А где Стаханов? – он посмотрел на пустующую кровать моего соседа.
– Какой Стаханов? – я немного оторопел… и тут до меня дошло… Стаханов
Григорий Алексеевич – сын того самого шахтёра – Стаханова Алексея
Григорьевича, у которого мозги, как у дятла… так вот откуда сегодняшние
ночные крики сквозь сон: «Коксу, давай коксу!» А я думал, промедол…
Ульянову я ничего не ответил, и стал судорожно наспех собираться домой…
|
